March 19th, 2013

Проклятье Российской Империи (2)

Образ петровской России - это русская тройка, в которой барин-дворянин мчится по своим делам. На козлах сидит русский мужик - крепостной или ямщик, в тулупе или зипуне, в шапке и с бородой. А сзади - барин, в немецком костюме и парике, или же в офицерской форме. У барина есть дела. Может, он к месту службы мчится или еще по каким-то государственным делам, или же просто на бал, или в соседнее поместье в картишки перекинуться. А мужицкое дело простое - везти барина, куда тот прикажет.


Ямщик
Ямщик. Тропинин, 20-е годы 19-го века.

И вот едут они по бескрайним просторам Империи, "колокольчик дин-дин-дин". А поговорить-то им и не о чем. Вроде бы оба русским языком владеют, и в одной стране живут, и Государь у них тот же, но они словно бы из двух разных миров, из двух разных стран. Так, прикрикнет иногда барин, или вздохнет мужик изредка, погоняя лошадей, но едут они молча, как люди совершенно чужие друг другу. У мужика свой мир - тяжелый, беспросветный, а у барина - свой. И для барина мужик - все равно что скотина бессловесная, о чем с ним можно говорить? Люди - это дворяне, и если встретит барин такого же дворянина в пути - вот тут он человека повстречал, с ним-то он завсегда и поговорит, и новостями поделится, в картишки перекинется или о чем-то заветном поведает. А мужик на козлах и все эти странные бородатые мужики, которые по дороге встречаются - это разве ж люди? Это совсем другой мир, неведанный и непонятный, о котором и знать-то ничего особо не нужно, да и не хочется.

И тут вдруг:


- Тпррр! А ну слезай, барин! Приехали, - останавливает мужик лошадей.
- Что? Как приехали? - недоумевает барин.
- Приехали, говорю. Слезай с саней, барин, дальше пешком пойдешь.
- Да ты что, Прохор, перепил сегодня что ли? - приходит в негодование барин и привычно тянется рукой к хлыстику, чтобы стегануть мужика вдоль спины.
- Не доводи до греха, ваше благородие.
- Да я тебе, сволочь такая, сейчас покажу...


И тут - хлоп! хлоп! Долго мужик молча ехал, только вздохнет тяжело иногда да на промелькнувшую мимо церквушку перекрестится. А в 1917 году этот мужик уже повоевал немало, смертей повидал, и винтовочка окопная у него в руках оказалась. Тут-то он и порешил своего барина. Сколько же можно его возить? Достал он мужика до смерти, и ничего этого мужика, по большому счету, с барином не связывало - чужой для него человек, все равно что немец какой. Только Царь-Государь его с этим барином еще как-то и связывал. А когда баре царя скинули - то мужику и совсем непонятно стало, для чего и куда он барина везет. Нету больше дел государевых, остались у него только свои дела, мужицкие.

И вот лежит этот подстреленный барин в сугробе на обочине дороги, снегом припорошенный, глазами хлопает. "Сволочь! Зверь! Империя! Культура! Да как ты посмел?" Вот и вся история петровской Империи.

Пушкинское "Бесы" - стихотворение пророческое. Мерно звенит колокольчик, и долго ехал барин по своим делам. Но заплутала русская тройка, завели ее бесы в непроглядные овраги.


Мчатся тучи, вьются тучи;
Невидимкою луна
Освещает снег летучий;
Мутно небо, ночь мутна.
Еду, еду в чистом поле;
Колокольчик дин-дин-дин...
Страшно, страшно поневоле
Средь неведомых равнин!

Да, страшно. Петровская Империя - вообще-то была вещь довольно жуткая и страшная. И не в 1917 году все это началось, а много-много раньше.

Проклятие Российской Империи (3)

Петровская Империя, вообще-то, была страной жутковатой и страшной. Особенно в период правления самого Петра и в 18-м веке. У нас как-то - благодаря имперским (продворянским и пропетровским) историкам и гениям дворянской культуры (вроде Пушкина) - Россия 18-го века предстает то ли в образе большого строящегося корабля (на котором где-то там наверху сам Петр Алексеевич топориком машет), то ли бала и маскарада, где уже цивилизация и культура есть, и где Императрица Екатерина с Вольтером о просвещении и гуманизме беседует. Особенно, конечно, барышни и бабенки любят 18-й век - балы, фейерверки, гвардейские эполеты и прочий "фан-фан тюльпан и гардамарины".

Но основное настроение, которое царило в России весь 18-й век - это страх. Страхом были пронизаны все слои общества и все сословия. То, что творил Петр и его последователи, вызывало ужас и онеменение. Наверное, примерно такие же настроения вызывали в России большевики в период красного террора или массовых репрессий. Люди гибли тысячами - от войн, от голода и постоянных казней. Петр был человеком невероятно жестоким, и, кажется, не лишенным какого-то садистического сумасшествия. Вырывание зубов и бород, доставлявшее жертве мучения, вызывало у Петра неподдельное веселье и хохот. Петр не гнушался лично участвовать в пытках и казнях, и к тому же принуждал свое окружение:


Когда в 1698 году в Москве казнили стрельцов, то Петр заставил всех своих приближенных лично участвовать в экзекуции. Перед каждым боярином ставили преступника, и ему предстояло произнести приговор и затем привести его в исполнение, собственноручно обезглавив виновного. Боярин Б. А. Голицын «был настолько несчастлив, что неловкими ударами значительно увеличил страдание осужденного». Петр вообще был сердит на многих бояр, у которых при исполнении казни тряслись руки. Сам царь бестрепетно обезглавил в Преображенском пятерых стрельцов, а Меншиков хвастался, что казнил двадцать человек.


"Великий замысел Петра"  - это какая-то дикая кровавая вакханалия, в которую, казалось, Петр вовлекал людей общим пролитием крови. Не отставали от Петра и его ближайшие сподвижники - все как на подбор, из откровенных проходимцев, авантюристов и негодяев.


Архимандрит Феодосий был близким приятелем начальника Тайной канцелярии П. А. Толстого и его заместителя генерала А. И. Ушакова. Они втроем и бражничали, и пытали узников в застенках Петропавловской крепости. Впрочем, у Феодосия в Александро-Невском монастыре была и своя тюрьма. Здесь архимандрит и его подчиненные допрашивали церковников, обвиненных в государственных преступлениях, а потом отсылали их к Толстому. Одновременно из Тайной канцелярии в Александро-Невский монастырь присылали раскольников, которые раскаялись после пыток в застенке. Феодосии должен был установить, насколько искренним было раскаяние этих не выдержавших мучений людей, и затем сообщал об этом Толстому.

Можно с уверенностью сказать, что не было ни одной моральной преграды, через которую не переступил бы Феодосий. Он был одним из тех, кто стоял у истоков синодального периода истории Русской православной церкви, когда она превратилась в идеологическую контору самодержавия, духовную обслугу светской власти. Феодосии был первым человеком в Синоде, он послушно и даже с энтузиазмом исполнял волю Петра I, внося немыслимые для православных перемены в обряды русской церкви, превратив священника в доносчика, обязанного ради интересов госбезопасности раскрывать одно из священных таинств веры – таинство исповеди. Архимандрит отпускал Петру все тяжкие его грехи, в том числе сыноубийство: по некоторым сведениям, он был рядом с царем, когда тот посылал в Петропавловскую крепость надежных людей, чтобы под покровом тьмы убить несчастного царевича Алексея.

После ссылки и заточения самого Феодосия в 1725 году, к чему приложил руку Феофан Прокопович, последний занял место не только главы Синода, но и ближайшего сподвижника А. И. Ушакова в делах веры. Феофан был одним из постоянных консультантов Тайной канцелярии по вопросам литературы и веры. Он давал отзывы на изъятые у врагов церкви сочинения, участвовал в допросах, писал доносы. В 1732 году он сделал заключение по материалам допросов в Тайной канцелярии монаха грека Серафима, в котором так резюмировал свои наблюдения: «Серафим – человек подозрительный к шпионству и к немалому плутовству». В приговоре Серафиму это заключение стало главным обвинением, и он был сослан на вечное житье в Охотск.


Повсюду по России сновали шпики и доносчики, а взаимная подозрительность, интриги и доносительство, нередко заканчившиеся казнями, пронизало все русского общество - начиная с аристократии и дворянства и заканчивая городскими слободами и полками. Тайная канцелярия - главный репрессивный механизм, созданный Петром - потом еще целое столетие наводила ужас на всю Россию и превратилась в одно из самых могущественных ведомств: тот, кто получал контроль над этим ведомством, получал огромный карт-бланш в дворцовых интригах.

Но ужас вызывали даже не казни и пытки Петра, часто беспричинные - к которым человек 18-го века, в общем-то, относился гораздо спокойнее, чем современный (и не только в России, но и в Европе)  - а то, ради чего и против чего было все это направлено. Понять демонстративное глумление Петра над народом и над всем, что составляло тогда обычный для него образ жизни и представления - было невозможно. Как невозможно было понять то жуткое, страшное закабаление всей России, которое произошло при Петре. Казалось, что Россию постигло иностранное нашествие, и теперь враг глумится и мучает страну, а толпы воров-иностранцев готовы распродать и проворовать всю Россию.

"Подменили Петра Алексеевича, когда он в Голландию ездил," - такое мнение тогда широко распространилось в народе. Или того хуже - Петра прямо называли Антихристом, причем не только страообрядцы, но и массы простых людей и даже дворянства. Настолько дико и жутко было все, что происходило в это время. Россия на целое столетие погрузилась в эпоху дикости, варварства, невиданного воровства, дворцовых переворотов и бунтов, которые не удавалось подавить даже чудовищной репрессивной машине, созданной Петром.