April 16th, 2013

Русская интеллигенция как часть петровского проклятия (3-1)

3). Говоря об особенностях петровского дворянства как паразитического класса рабовладельцев, мы уже отмечали ту его черту, что никакая практическая деятельность не была для дворянина обязательной и ответственной. Для петровского дворянина государственная или военная служба, управление поместьем или общественно-политическая деятельность, в сущности, были чем-то вроде хобби, так как он оставался дворянином и собственником-рабовладельцем даже в том случае, если бы вообще ничем не занимался и подыхал от тоски и безделья в своем поместье.

Поэтому нет ничего удивительного в том, что для цитированного ранее Савича даже управление поместьем представлялось способом "личного нравственного самосовершенствования". Этим русский рабовладелец принципиально отличался от американского. Американским плантатором и рабовладельцем мог стать любой богатый белый человек, а сама плантация и рабы были для него важным экономическим предприятием. Американский плантатор по сути был бизнесменом, бизнес которого строился вокруг рабов и плантации и который работал в жестких рамках экономического рынка. Поэтому американский плантатор зорко следил за ценами на табак или пшеницу, лично вел расчеты и бухгалтерию и внедрял какие-то новшества в управление своим хозяйством. Это был человек дела, для которого его плантация была важнейшим личным предприятием, от успешности которого зависило в его жизни все.

Для русского дворянина его поместье и крепостные рабы были просто дворянской наследственной привилегией. После петровских и екатерининских "Дворянских вольностей" владение поместьем для дворянина уже не было сопряжено с обязательной службой, и русский дворянин превратился в обычного рабовладельца-паразита, положение которого ничем не оправдано, кроме штыков гвардейской сволочи из Преображенского и Семеновского полков. Пушкин, даже будучи весь в долгах как в шелках, приехав в свое поместье в Болдино, скакал на лошади, трахал местных крепостных девок, писал стихи, но ему и в голову не пришло заняться своим поместьем и попытаться привести в порядок свои расстроенные финансовые дела. Разорившийся дворянин, пустивший свое поместье на кутежи, балы и охоту - картина для петровской России довольно типичная. Дворян, которые всерьез занимались бы управлением своим поместьем, в России были единицы, абсолютное большинство просто довольствовалось отчетами нанятого приказчика, который регулярно слал деньги, выжатые из крестьян.

Поэтому на всем, что делал русский дворянин, лежал неизгладимый отпечаток барской дури и блажи. В том числе на его "нравственных поисках смысла жизни и бытия". Все эти дворянские поиски "духовности" и "смысла жизни" по существу были обычной обломовщиной, и никакой, решительно никакой ценности они не представляли. Лев Толстой, пожелав в своей аристократической гордыне стать то ли русским Буддой, то ли Магомедом, то ли Христом, написал очень много - целые тома о непротивлении злу насилием, об упрощенчестве и о прочей нравственной галиматье (при этом по сути проповедуя тотальный нигилизм). Но все это было не более, чем барской блажью и аристократической гордыней. Право слово, в простонародном крестьянском хлыстовстве и то было больше религиозного и богословского смысла, чем во всех этих писаниях Толстого.

Принимать всерьез все эти "нравственные мучения и поиски" русского дворянства просто смешно. Русский дворянин мог искать "смысл жизни", как Толстой, а мог с тем же успехом предаваться самому утонченному и грязному разврату (чем большинство дворян после Петра и занимались) - но и то и другое было просто блажью скучающего от безделья паразита-рабовладельца. Толстой (как "учитель нравственности", а не как гениальный писатель), Соловьев, Бердяев, Рерих  - все это, в сущности, точно такой же разврат дворянского паразитического класса, абсолютно пустой и гнилой в своих основах, не имеющий к нравственности и практической реальности никакого отношения.

Тем не менее, у петровского дворянства, безусловно, был свой нравственный кодекс - это понятие "дворянской чести". Этот нравственно-социальный сословный дворянский институт играл в петровской России большую роль. И он был подкреплен очень основательно - так как ради чести русский дворянин должен был в любой момент быть готовым поставить на кон свою жизнь.

Этот институт, как и многое другое в петровском дворянстве, был целиком и полностью заимствован из Европы. В Московской Руси понятие чести (в том числе дворянско-боярской) тоже существовало, но имело совершенно иной смысл. Для московского боярина или дворянина понятие чести, во-первых, означало неприкосновенность его тела (наказание плетью или обривание наголо считалось обесчещиванием), а во-вторых, было связано не только с личностью отдельного боярина или дворянина, но со всем его родом (бесчестный поступок или обесчещивание какого-то одного представителя боярского рода рассматривалось как бесчестье для всего рода). В сущности, такое представление о чести мало отличалось от крестьянского - ведь и для крестьянина наказание плетью было актом лишения чести, а бесчестный поступок кого-то одного из крестьянской семьи или рода традиционно рассматривался как позор всего рода. Ничего особенно-сословного в таком представлении о чести не было - это было вполне естественное и самое базовое представление о чести, которое мы находим повсюду в мире у самых разных народов. Понятие о дворянской чести, заимствованное петровским дворянством из Европы, было явлением для России новым, и его целью - как и всей петровской европеизации - было воздвигнуть незримую пропасть между рабовладельцами-дворянами и всеми остальными, в том числе на уровне этических норм и этических институтов.

И, понятное дело, у русской интеллигенции, подражавшей дворянству, тоже должен был возникнуть свой особый интеллигентский нравственный кодекс.