June 29th, 2013

Русские и советские. Ставим точку. (10)

Как создавалась советская культура - это отдельная большая тема, и там много непонятного, на первый взгляд. Ну, скажем, не ясно, почему советская власть так дико ненавидела Есенина. Казалось бы - крестьянский поэт, "классово близкий", нужно лишь приручить и подкормить, как приручили Горького, и вот он - кирпичик в новой советской культуре. Есть советский пролетарский писатель - Горький, будет крестьянский советский поэт -  Есенин. Слишком независимый? Слишком русский? В есенинских звенящих стихах любовь к России была слишком искренней, и слишком мало в них было советского? Но жизнь Есенина при советской власти оказалась недолгой, его постоянно травили, а закончилось все загадочной смертью в гостинице "Англетер". До 60-х годов Есенин в Совдепии был полузапрещенным поэтом  - его не издавали, о нем не говорили, о его творчестве знали лишь люди, близкие к литературе.

C другой стороны, не ясно, почему большевики оставили в живых Булгакова. Автор "Собачьего сердца", "Белой гвардии" и "Мастера и Маргариты" в советскую культуру уж точно не вписывался. Тем не менее, большевики не только его не убили, но и позволили творить, его книги изадавались, а некоторые пьесы шли в советских театрах. Впрочем, позднее советская власть осознала свою ошибку, и Булгаков был в Совдепии запрещен. Большевики убили Гумилева, но оставили в живых его жену Ахматову. Уничтожили Мандельштама, но оставили Пастернака. Запретили Зощенко, но при этом Ильф и Петров стали чуть ли не классиками советской сатиры.

И таких примеров множество - причем не только из области литературы и искусства, но и из сферы науки. Подавляющая часть русской интеллигенции  - из тех, кто не эмигрировал и остался в Совдепии - была большевиками уничтожена, но в любой области культуры и науки мы найдем два-три имени, которые были известны еще в русской России и которые продолжали свою деятельность в Совдепии. И из всего этого мы можем сделать вывод, что большевики вполне осознавали невозможность построения советской культуры с нуля, и в качестве эталонов некоего качества в любой сфере оставляли несколько образцов русской культуры, которые придавали советской культуре хоть какой-то вес и значимость. В самом деле, ведь русская культура была частью мировой, пьесы Чехова и балеты Чайковского шли по всему миру, и полностью уничтожить это русское культурное наследие, доставшееся им от прежней России, большевики не захотели из чисто прагаматических соображений. "Большой театр" - бывший Императорский - стал мировым брендом Совдепии, но ничего советского там не было, это - как и многое другое - было наследием русской культуры, но отказываться от этого проклятого русского наследия большевики по понятным причинам не захотели. Ведь нужно же было куда-то водить иностранцев и иметь хоть что-то, связывающее Совдепию с человеческим миром и человеческой культурой. Большевикам нужна была маска, которую они могли напялить на свою дикую окровавленную физиономию, нужно было хоть что-то человеческое - а все человеческое и цивилизованное в России было и остается русским.

То есть здесь, в области культуры, произошло примерно то же самое, что и при выстраивании советского патриотизма. Большевики поняли, что никакой советский патриотизм, основанный исключительно на коммунизме и большевицкой идеологии, невозможен в принципе, и поэтому они частично реабилитировали элементы русского патриотизма. Любовь к отечеству теперь в Совдепии вполне разрешалась, только это отечество было теперь советское, и любовь русских к своей стране и своей истории теперь намертво связывалась с большевицкой властью и советским строем. Теперь было можно любить русское небо и русскую историю, но только при условии, что это все является частью социалистического отечества, где положено так же любить советскую власть, товарища Сталина, коммунистическую партию, советский строй и советские достижения. Эмоционально советский патриотизм был выстроен на русском патриотизме, но при этом русский патриотизм носил характер подчиненный к советской идеологии, и, в сущности, теперь он служил целям большевиков, позволяя им править и убивать не во имя коммунизма и светлого будущего, а за измену советской Родине. Это был патриотизм народа, оказавшегося под оккупационной властью, и любить свою страну и историю теперь было можно только при условии, что эта любовь распространяются на оккупационную власть и их политику. Явление совершенно уродливое, конечно, но для многих русских даже такой патриотизм оказался предпочтительней голой коммунистической истеричной идеологии.

Примерно то же самое произошло и с русской культурой. Она была полностью подчинена целям и задачам культуры советской, и носила по отношению к ней такой же подчиненный характер. Создать свою советскую культуру большевики не могли в принципе, и им пришлось частично оставить и разрешить культуру русскую, которая теперь объявлялась советской. И здесь любой шаг в сторону жестоко карался, и любой русский человек культуры и науки находился в положении военнопленного, захваченного врагом и оставленным в живых только для того, чтобы теперь работать на этого врага. Положение русского человека в Совдепии - это положение мастерового, уведенного в полон во время набега кочевников, который теперь радует хана своим искусством. Бериевские шарашки, в которых инженеры продолжали заниматься техническими разработками на благо Совдепии - это самый лучший образ того положения, в котором в Совдепии оказалась вся русская культура и наука. Это положение заключенного или военнопленного, работающего на оккупационную антирусскую власть.